Криминализация и декриминализация деяний: поиск оптимального баланса.

28 Сентября 2018

Криминализация и декриминализация деяний: поиск оптимального баланса.

Аннотация. В современном российском уголовном законодательстве прослеживается избыточная криминализация деяний, которая идет вразрез с тенденциями развития преступности в России. Экстенсивный рост количества уголовно-правовых запретов объясняется дефектами управленческой практики в сфере противодействия преступности, переоценкой реальных превентивных возможностей уголовного закона, репрессивностью юридического и обыденного массового сознания, кризисом в отношениях общества и государства. Учитывая широкий спектр деструктивных последствий чрезмерной уголовно-правовой репрессии, многие из которых ощущаются уже сегодня, автор предлагает, во-первых, ограничить процессы криминализации, прибегая к ним только в случае крайней необходимости, а во-вторых, провести «ревизию» Особенной части УК РФ, объективно оценить существующие уголовно-правовые запреты на предмет соответствия критериям криминализации деяний, и на этом основании декриминализовать те деяния, которые не представляют значительной общественной опасности. Сбалансированное использование уголовно-политических инструментов криминализации и декриминализации деяний способно обеспечить эффективную защиту важнейших социальных ценностей, не допуская избыточного ограничения уровня свободы личности.

Ключевые слова: криминализация деяний, декриминализация деяний, объем уголовно-правовой репрессии, уголовно-правовые запреты, уголовная политика.

 

Современный период развития человечества отмечен стремительным научно-техническим прогрессом, усложнением общественных процессов, резким ускорением социальной динамики. Эти тенденции не обошли стороной и сферу девиантного, противоправного поведения. Появляются качественно новые общественно опасные вызовы и угрозы (например, киберпреступность, деяния, связанные с клонированием человека, изменением генотипа человека), трансформируются традиционные и давно известные проявления преступности, изменяется социальная оценка деяний, запрещенных уголовным законом, что вынуждает законодателя пересматривать круг уголовно-наказуемых деяний, т.е. осуществлять криминализацию и декриминализацию. 

Под криминализацией деяния традиционно понимается процесс и результат установления уголовно-правового запрета. Соответственно, декриминализацией принято называть устранение уголовной ответственности за деяние, ранее считавшееся преступлением.

В практике конституционного нормоконтроля подчеркивается, что «закрепление в законе уголовно-правовых запретов и санкций за их нарушение не может быть произвольным» (Постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 19 марта 2003 г. № 3-П). Процесс этот чрезвычайно важный и ответственный; от его результатов в конечном итоге зависит как степень защищенности правоохраняемых интересов, так и уровень свободы общества [Пудовочкин, 2008]. Принимая подобные решения, законодатель должен руководствоваться научно обоснованными правилами и критериями криминализации (декриминализации) деяний, учитывать взаимосвязанные факторы социального, экономического, культурного, морально-этического, социально-психологического, правового характера, просчитывать их социально-криминологические, экономические и уголовно-политические последствия.

В настоящее время основные доктринальные постулаты криминализации деяний получили отражение в правовых позициях Конституционного Суда Российской Федерации (Постановления от 27 июня 2005 г. № 7-П, от 27 мая 2008 г. № 8-П, от 13 июля 2010 г. № 15-П, от 17 июня 2014 г. № 18-П, от 16 июля 2015 г. № 22-П, от 10 февраля 2017 г. № 2-П и др.), благодаря чему приобрели нормативный, юридически обязательный характер. Не углубляясь в их детальный анализ, отметим, что к числу базовых оснований криминализации деяний Конституционный Суд относит высокую (криминальную) степень их общественной опасности (она определяется масштабом распространенности соответствующих деяний, значимостью охраняемых законом ценностей, на которые они посягают, существенностью причиняемого ими вреда), а также невозможность противодействия соответствующим деяниям с помощью иных правовых средств. Как справедливо отмечает Конституционный Суд Российской Федерации, «уголовное законодательство является по своей правовой природе крайним (исключительным) средством, с помощью которого государство реагирует на факты противоправного поведения в целях охраны общественных отношений, если она не может быть обеспечена должным образом только с помощью правовых норм иной отраслевой принадлежности» (Постановление от 10 февраля 2017 г. № 2-П).

Определяя исходные требования к криминализации деяний, Конституционный Суд Российской Федерации подчеркивает, что «федеральный законодатель … обязан избегать избыточного использования уголовно-правовой репрессии» (Постановление от 27 июня 2005 г. № 7-П). Однако, как показывает практика, законодатель использует уголовную репрессию не очень экономно. За время существования УК РФ в его Особенную часть включено 113 новых статей[i]. В результате столь масштабного реформирования уголовного законодательства были криминализованы свыше 100 деяний[ii]. Для сравнения укажем, что исключено из Особенной части УК РФ только 10 статей[iii]. При этом полностью декриминализовано лишь 2 (!) деяния[iv] – оскорбление (ст. 130 УК РФ) и заведомо ложная реклама (ст. 182 УК РФ). Таким образом, несмотря на официальные лозунги о либерализации уголовного законодательства, в нем явно прослеживается репрессивный уклон, который проявляется в перманентном увеличении числа уголовно-правовых запретов и сужении уголовно-правовых границ дозволенного поведения.

Безусловно, нельзя не признать, что криминализация многих общественно опасных деяний, осуществленная в последние годы, полностью оправданна. Так, например, учитывая высокую общественную опасность деяний, направленных на сексуальную эксплуатацию несовершеннолетних, объективную невозможность противодействия им посредством иных правовых мер, не связанных с уголовной репрессией, законодатель установил уголовную ответственность за изготовление и оборот материалов или предметов с порнографическими изображениями несовершеннолетних (ст. 2421 УК РФ), за использование несовершеннолетнего в целях изготовления порнографических материалов или предметов (ст. 2422 УК РФ), за получение сексуальных услуг несовершеннолетнего (ст. 2401 УК РФ). Это позволило создать действенный уголовно-правовой инструментарий для противодействия сексуальной эксплуатации подростков, а также реализовать требования международных стандартов защиты детей.

Новые формы и методы посягательств на жизнь и здоровье подростков, которые проявились в 2016-2017 гг., потребовали установления уголовной ответственности за склонение к совершению самоубийства или содействие совершению самоубийства (ст. 1101 УК РФ), организацию деятельности, направленной на побуждение к совершению самоубийства (ст. 1102 УК РФ), вовлечение несовершеннолетнего в совершение действий, представляющих опасность для его жизни (ст. 1512 УК РФ).

Вместе с тем современная нормотворческая практика демонстрирует немало примеров обратного порядка, когда решение о криминализации деяния было принято в отсутствие необходимых предпосылок. Весьма показательным в этом отношении является установление уголовной ответственности за неисполнение обязанности по подаче уведомления о наличии у гражданина Российской Федерации гражданства (подданства) иностранного государства либо вида на жительство или иного действительного документа, подтверждающего право на его постоянное проживание в иностранном государстве (ст. 3302 УК РФ, введена Федеральным законом от 4 июня 2014 г. № 142-ФЗ). По общему признанию специалистов в области уголовного права, это деяние по степени общественной опасности не выходит за рамки административного правонарушения и явно «не дотягивает» до уровня преступления. Представители уголовно-правовой науки даже затрудняются точно определить объект этого «преступления», т.е. назвать социальные ценности, которым причиняется вред в результате невыполнения лицом обязанности проинформировать власти о наличии у него иностранного гражданства или вида на жительство.

С точки зрения требований к криминализации деяний, сформулированных в правовых позициях Конституционного Суда Российской Федерации, серьезные сомнения вызывает обоснованность целого ряда иных уголовно-правовых запретов, появившихся в последние годы в УК РФ. В частности, речь идет об уголовно-правовых запретах, предусмотренных ст. 1713, 1714, 2001, 2121, 3222, 3223 УК РФ. Представляется, что противодействие незаконному производству и обороту этилового спирта, алкогольной и спиртосодержащей продукции, незаконной розничной продаже алкогольной и спиртосодержащей пищевой продукции, контрабанде наличных денежных средств и денежных инструментов, неоднократному нарушению установленного порядка организации либо проведения собрания, митинга, демонстрации, шествия или пикетирования, фиктивной регистрации по месту пребывания или по месту жительства можно успешно осуществлять посредством административно-правовых мер воздействия, не прибегая к уголовной репрессии.

Учитывая ограниченный объем статьи, не будем более останавливаться на частных примерах необоснованной криминализации. Каждый из них, безусловно, заслуживает серьезного внимания, но сейчас намного важнее отвлечься от деталей и сделать акцент на общей тенденции, которая прослеживается в практике уголовного нормотворчества.

Эта тенденция вполне очевидна – с каждым годом количество деяний, запрещенных под угрозой уголовного наказания, лишь растет; объемы криминализации постоянно увеличиваются. Причем ознакомление с законопроектным «портфелем» Государственной Думы не позволяет надеяться на смену этого тренда, поскольку большинство находящихся на рассмотрении парламента нормотворческих инициатив в сфере уголовного права связано с криминализацией деяний. В частности, российские парламентарии предлагают установить уголовную ответственность за угрозу уничтожения имущества (законопроект № 377933-7), принудительную эвакуацию транспортного средства при нахождении в нем человека (законопроект № 794484-6), самовольную добычу драгоценных металлов, природных драгоценных камней, жемчуга, полудрагоценных камней или янтаря (законопроект № 1186921-6), оскорбление чувств ветеранов Великой Отечественной войны (законопроект № 1166853-6), надругательство над гербом или флагом субъекта Российской Федерации (законопроект № 86076-7), дискредитацию Российской Федерации (законопроект № 1111185-6)[v].

Содержание этих законодательных инициатив, равно как и уже состоявшихся решений о криминализации, показывает, что парламентарии явно переоценивают реальные превентивные возможности уголовного закона, наивно полагая, что посредством установления уголовно-правовых запретов можно решить чуть ли не любую социальную проблему. Однако это не так. Уголовное право – это крайнее, исключительное средство реагирования на факты противоправного поведения, причем средство весьма несовершенное. Даже в тех случаях, когда без применения уголовной репрессии обойтись невозможно, она неизбежно причиняет негативные социальные последствия. Как справедливо отмечает академик В.Н. Кудрявцев, «уголовный закон поражает не только виновного, но и ни в чем не повинных членов его семьи, избавляет общество не только от правонарушителя, но и от участников общественного производства, разрывает у осужденного не только преступные, но и полезные, необходимые социальные связи» [Кудрявцев, 1982]. Поэтому вводить новые уголовно-правовые запреты следует крайне осторожно, соизмеряя ожидаемый позитивный эффект от криминализации деяния с ее неизбежными «издержками», с той «ценой», которую придется платить за уголовную репрессию.

И без того серьезные сомнения в обоснованности и целесообразности масштабной криминализации деяний подкрепляются результатами криминологического анализа состояния и основных тенденций преступности. По данным статистики, количество зарегистрированных в России преступлений демонстрирует последовательное снижение. В 2016 г. зарегистрированная преступность сократилась на 9,6 % (абс. 2 160 063), в 2017 г. – на 4,7 % (абс. 2 058 476). За 10 лет (с 2008 по 2017 гг.) число зарегистрированных преступлений снизилось на 35,9 %. И хотя многие криминологи относятся к этой статистике недоверчиво (причем не без оснований), очевидно, что криминальная ситуация в стране постепенно улучшается. Это подтверждается и динамикой социальных настроений в российском обществе. Как показывают социологические опросы, страх перед преступностью находится далеко на «заднем» плане. В первую очередь россияне опасаются роста цен и международных военных конфликтов, проблем со здоровьем и трудностей с получением медицинской помощи[vi]. На этом фоне объемы уже состоявшейся и планируемой криминализации выглядят явно избыточными.

Чрезмерная криминализация деяний объясняется дефектами управленческой практики в сфере противодействия преступности. Не имея научно обоснованной концепции уголовной политики, четких представлений о целях, задачах, принципах, пределах уголовно-правового противодействия преступности, его ожидаемых результатах, законодатель осуществляет криминализацию деяний по принципу «стимул – реакция», «вызов – ответ». Как показывает практика уголовного нормотворчества, решения о криминализации деяний в большинстве случаев принимаются спонтанно, импульсивно. Новые уголовно-правовые запреты чаще всего являются результатом эмоционального отклика на отдельные резонансные события; их введение продиктовано преимущественно конъюнктурными, сиюминутными соображениями, а иногда и желанием заработать «политические очки». При этом ключевой вопрос о наличии социально-криминологических оснований и предпосылок для установления уголовной ответственности отходит на второй план, о чем наглядно свидетельствует содержание пояснительных записок к соответствующим законопроектам. Их авторы, как правило, не утруждают себя обоснованием наличия критериев криминализации деяния, криминологическим анализом, прогнозными расчетами последствий введения нового уголовно-правового запрета. В современных сложнейших (неоднозначных, многовариантных, нелинейных и т.п.) процессах социального бытия подобное управление сферой борьбы с преступностью является глубоко архаичным, стратегически неверным и даже опасным [Бабаев, Пудовочкин, 2012].

Социально-психологической, ментальной основой избыточной криминализации деяний являются стереотипы репрессивного мышления, явно гипертрофированные представления о роли и возможностях уголовной кары в решении возникающих социальных проблем. «Именно репрессивное мышление с его магией запретов чаще всего дает "творческий импульс" любителям перекраивать Уголовный кодекс, не задумываясь, есть ли к тому достаточные основания, бесконечно ужесточать наказания, криминализовать "некриминализуемое"» [Бабаев, Пудовочкин, 2017]. В рамках этой репрессивной парадигмы происходит возврат к запретительным, карательным, силовым стратегиям управления общественными процессами, о которых с ностальгией вспоминают сторонники «сильного» государства. Уголовная репрессия рассматривается как наиболее эффективный, простой и доступный способ разрешения социальных конфликтов и проблем, что неизбежно приводит к умножению уголовно-правовых запретов.

Помимо прочего, рост объемов уголовной репрессии детерминирован наличием глубокого кризиса в отношениях общества и государства. Общая закономерность здесь такова. Когда общество и государство отчуждены друг от друга, когда их интересы расходятся, интенсивность уголовно-правовой репрессии, как правило, возрастает, так как уголовно-правовые меры используются не только для противодействия деструктивному антиобщественному поведению, борьбы с реальными криминальными угрозами, но и для обеспечения безопасности элит, сохранения власти, для репрессий в отношении протестных групп населения, «инакомыслящих». И наоборот: если векторы общественных и государственных интересов совпадают, если уровень взаимного доверия высок, то объемы и интенсивность уголовно-правовой репрессии снижаются.

Репрессивная управленческая стратегия, сопровождающаяся экстенсивным ростом числа уголовно-правовых запретов, влечет целый спектр негативных последствий, многие из которых ощущаются уже сегодня.

Она снижает и без того довольно невысокую эффективность уголовно-правовых запретов. Срабатывает закономерность, давно известная в психологии: чем больше запретов, тем меньше они соблюдаются. Это обстоятельство признают и специалисты в области правоведения, которые констатируют, что «печатание законодательных запретов так же мало помогает оздоровлению общества, как печатание денег – экономике. Чем больше законов и запретов, тем меньше вероятности их исполнения, даже если государство бросит все деньги налогоплательщиков на повышение бюджетов и зарплат силовиков» [Волков, 2013].

Криминализация деяний с недостаточно высокой или неочевидной общественной опасностью размывает традиционные социальные представления о преступлении как вопиющем нарушении правопорядка, стирает границу между преступлениями и иными правонарушениями. В свою очередь «измельчание» уголовно-правовых запретов снижает «порог входа» в УК РФ, «открывает дверь» для включения в него новых деяний с невысокой общественной опасностью, поскольку при решении вопроса о межотраслевой дифференциации ответственности парламентарии, так или иначе, ориентируются на уже имеющиеся в УК РФ нормы.

Таким образом, «гиперинфляция» Особенной части УК РФ закономерно приводит к обесцениванию уголовного права, снижению его авторитета и эффективности. Тиражирование совершенно необязательных уголовно-правовых запретов фактически демонстрирует неспособность государственной власти предложить позитивные – социальные, экономические и иные способы разрешения социальных конфликтов и проблем. Реагируя на очередное резонансное событие посредством внесения изменений в УК РФ, законодатель лишь «затушевывает» проблему, создает видимость ее решения, не решая ее по сути.

В условиях лимитированных кадровых и финансовых ресурсов правоохранительной системы, ее ограниченной «пропускной способности», поставленная «на поток» криминализация деяний приводит лишь к умножению числа «мертвых» уголовно-правовых норм, невостребованных практикой[vii], к неспособности обеспечить соблюдение уголовно-правовых запретов. На этом фоне в массовом сознании россиян укрепляются представления о девальвации закона, сомнения в эффективности правовой системы и недоверие к правовым институтам, проявляются иные симптомы правового нигилизма. Исследования, проводимые Академией Генеральной прокуратуры Российской Федерации, показывают, что значительная часть населения не считает уголовно-правовые запреты рациональными и справедливыми. Они рассматриваются, главным образом, как авторитарные предписания государства, направленные исключительно на контроль, а не на защиту граждан, и, таким образом, отчуждаются от рядового человека [Ситковская, 2016; Тихомиров, Субанова, 2017].

Говоря о социально-психологических последствиях чрезмерной криминализации деяний, нельзя также не отметить, что нескончаемая череда новых уголовно-правовых запретов шаг за шагом сужает границы дозволенного поведения, ограничивает свободу, создает неблагоприятную, «удушливую» социально-психологическую атмосферу. Опутанное липкой паутиной избыточных уголовно-правовых запретов, общество может постепенно утратить позитивные импульсы развития, способность генерировать и применять альтернативные, не связанные с уголовной репрессией формы и методы социального контроля над отклоняющимся поведением.

Все вышеизложенное наводит на мысль о том, что законодателю стоит, во-первых, ограничить процессы криминализации, прибегая к ним только в случае крайней необходимости, а во-вторых, провести «ревизию» Особенной части УК РФ, объективно оценить существующие уголовно-правовые запреты на предмет соответствия критериям криминализации деяний, и на этом основании декриминализовать те деяния, которые не представляют значительной общественной опасности.

К сожалению, законодатель осуществляет декриминализацию деяний довольно редко (по крайней мере, если сравнивать с интенсивностью процессов криминализации). Причем даже в тех немногих случаях, когда этот уголовно-политический инструмент все же используется, за декриминализацией может последовать повторная криминализация или, говоря иначе, рекриминализация.

Показательным в этом плане является пример с уголовной ответственностью за лжепредпринимательство. Федеральным законом от 7 апреля 2010 г. № 60-ФЗ ст. 173, предусматривающая ответственность за лжепредпринимательство, была исключена из УК РФ. Однако через полтора года Федеральным законом от 7 декабря 2011 г. № 419-ФЗ в УК РФ были включены две новые уголовно-правовые нормы (ст. 1731 «Незаконное образование (создание, реорганизация) юридического лица», ст. 1732 «Незаконное использование документов для образования (создания, реорганизации) юридического лица»), которые фактически восполнили ранее исключенную ст. 173 УК РФ.

Чуть более семи месяцев понадобилось для рекриминализации клеветы.  Федеральным законом от 7 декабря 2011 г. № 420-ФЗ клевета была декриминализована (ст. 129 исключена из УК РФ), а Федеральным законом от 28 июля 2012 г. № 141-ФЗ уголовно-правовой запрет на клевету «реанимирован» (в УК РФ была введена статья 1281 «Клевета»).

Сходная ситуация складывается и с так называемой «экономической» или «товарной» контрабандой. В декабре 2011 г. она была декриминализована (Федеральный закон от 7 декабря 2011 г. № 420-ФЗ исключил ст. 188 из УК РФ), однако в течение 2013-2014 гг. отдельные проявления экономической контрабанды вновь были объявлены преступными. Федеральным законом от 28 июня 2013 г. № 134-ФЗ была восстановлена уголовная ответственность за контрабанду наличных денежных средств и (или) денежных инструментов (ст. 2001 УК РФ), а Федеральным законом от 31 декабря 2014 г. № 530-ФЗ – уголовная ответственность за контрабанду алкогольной продукции и (или) табачных изделий (ст. 2002 УК РФ).

Столь непоследовательная смена ориентиров правомерного поведения умножает и без того высокую неопределенность уголовного законодательства, фактически лишая граждан представлений о границах возможного и допустимого.

По всей видимости, одной из причин неохотного использования декриминализации является пресловутая репрессивность профессионального юридического и массового сознания, которая удивительным образом сочетается с правовым нигилизмом. Попытки снизить объемы уголовно-правовой репрессии, полностью или частично исключить те или иные деяния из УК РФ нередко вызывают бурную реакцию и общественное возмущение.

Примером может служить частичная декриминализация побоев. Как известно, Федеральным законом от 3 июля 2016 г. № 323-ФЗ в ст. 116 УК РФ были внесены изменения, в результате которых уголовно-наказуемыми остались только побои в отношении близких лиц, а равно побои, совершенные из хулиганских или экстремистских побуждений. Иные побои были переведены в разряд административных правонарушений (ст. 6.1.1 КоАП РФ). Одновременно с этим в уголовный закон была включена норма об ответственности за нанесение побоев лицом, подвергнутым административному наказанию (ст. 1161 УК РФ). Буквально через 7 месяцев было принято решение о декриминализации побоев в отношении близких лиц (Федеральный закон от 7 февраля 2017 г. № 8-ФЗ), которые стали расцениваться как административные правонарушения.

Декриминализация семейных побоев вызвала шквал критики. Представители правоохранительных органов объясняют свое недовольство тем, что норма об ответственности за побои выполняет двойную превентивную функцию, способствуя предупреждению более тяжких преступлений против личности. А правозащитные организации расценили декриминализацию побоев в отношении близких без признаков повторности чуть ли не как легализацию домашнего насилия, как возврат к «домострою».

Однако если отвлечься от этих эмоциональных и притом не всегда профессиональных оценок, и оценить последствия частичной декриминализации побоев на основании данных статистики, то мы получим совершенно иную картину.

В 2015 г. по ст. 116 УК РФ за побои были осуждены 19 643 человека, в 2016 г. количество осужденных по ст. 116 УК РФ составило 19 770, т.е. практически не изменилось, а в первом полугодии 2017 г. резко снизилось до 2 856 человек. Экстраполируя данные за первое полугодие 2017 г. на весь прошедший год, можно заключить, что после частичной декриминализации побоев число осужденных по ст. 116 УК РФ снизилось более чем в три раза.

Однако одновременно с обвальным снижением количества осужденных по ст. 116 УК РФ резко выросло число лиц, привлеченных к административной ответственности за побои. В первое полугодие 2017 г. по ст. 6.1.1 КоАП РФ назначены административные наказания 51 689 лицам. Данные за весь 2017 г. пока отсутствуют, но даже по «грубым» прикидкам, количество административно наказанных за побои в 2017 г. составляет не менее 100 тыс. человек.

Таким образом, после частичной декриминализации побоев наказывать за них стали намного чаще (как минимум в 5 раз). Интерпретируя вышеизложенные статистические данные, эксперты Института проблем правоприменения справедливо отмечают, что «частичная декриминализация побоев существенно изменила практику работы судебной системы, правоохранительных органов и организаций, отвечающих за профилактику в социальной сфере», привела «к росту социального контроля, а не к его ослаблению» [Ходжаева, Четверикова, 2017]. Таким образом, административная ответственность за побои оказалась более эффективной, чем уголовная, по крайней мере, с точки зрения ее неотвратимости.

Приведенный пример убедительно доказывает, что декриминализация в ряде случаев может оказаться намного более действенным инструментом, чем криминализация. Тем не менее, складывается стойкое впечатление, что субъекты уголовной политики опасаются использовать этот инструмент. В этом контексте нельзя не упомянуть нашумевшую законодательную инициативу Верховного Суда Российской Федерации об уголовных проступках. Основная идея законопроекта, внесенного Верховным Судом в Государственную Думу[viii], заключается в следующем. Во-первых, предполагается обособить внутри категории преступлений небольшой тяжести «подкатегорию» уголовных проступков и отнести к ней те преступления небольшой тяжести, за которые не предусмотрено наказание в виде лишения свободы. Во-вторых, предлагается регламентировать в УК РФ обязательное и безусловное освобождение от уголовной ответственности лиц, впервые совершивших уголовные проступки, с применением к ним иных мер уголовно-правового характера (судебного штрафа, обязательных или исправительных работ).

Таким образом, вместо того чтобы декриминализовать наименее опасные деяния, высшая судебная инстанция предлагает очень странную уголовно-правовую конструкцию, на основании которой впервые совершенный уголовный проступок влечет «автоматическое» освобождение от уголовной ответственности, «механическую» замену уголовной ответственности на «иные меры уголовного характера». Иными словами, Верховным Судом предлагается депенализация впервые совершенного уголовного проступка без его декриминализации. Однако преступление без наказания – это юридический нонсенс, даже если назвать его уголовным проступком.

Полностью поддерживая вектор рассматриваемых законодательных инициатив, который направлен на сокращение объемов уголовной репрессии, отмечу, что, на наш взгляд, Верховному Суду Российской Федерации следовало бы проявить большую решительность в этом отношении. Не изобретая новых категорий преступлений, каких-то сложных и не совсем корректных форм освобождения от уголовной ответственности, необходимо поставить перед законодателем вопрос о декриминализации преступлений небольшой тяжести, за которые не предусмотрено лишение свободы.

Разумеется, декриминализация преступлений небольшой тяжести, за которые не предусмотрено лишение свободы, не должна быть механической. Как отмечает Конституционный Суд Российской Федерации, в процессе корректировки уголовного закона, его приведения в соответствие с новыми социальными реалиями, законодатель должен соблюдать конституционные принципы равенства и справедливости, обеспечивать баланс конституционно значимых целей и ценностей (Постановление от 20 апреля 2006 г. № 4-П). Поэтому к декриминализации каждого деяния следует подходить индивидуально, учитывая специфику объекта посягательства, характер причиняемых последствий, его распространенность.

Где-то необходима полная декриминализация, как в случае с уже упоминавшимся уголовно-правовым запретом, предусмотренным ст. 3302 УК РФ. А в некоторых случаях одновременно с исключением уголовно-правового запрета целесообразно сконструировать состав преступления с административной преюдицией. Замена «обычного» состава преступления на состав с административной преюдицией позволит гуманизировать уголовный закон и одновременно активизировать превентивные возможности деликтного (административного и уголовного) законодательства.

Стоит оговорить, что предлагаемые нами изменения не должны коснуться специальных уголовно-правовых норм с так называемыми «привилегированными» составами преступлений, которые не предусматривают лишение свободы (ч. 1 ст. 1591, ч. 1 ст. 1592, ч. 1 ст. 1593, ч. 1 ст. 1595, ч. 1 ст. 1596, ст. 2042 УК РФ). Исключение этих норм из УК РФ привело бы не к декриминализации соответствующих преступлений, а к их «переводу» в сферу общих уголовно-правовых норм с более строгими санкциями, что противоречит самой сути предложенной реформы уголовного законодательства.

В завершение статьи хотелось бы подчеркнуть, что предлагаемая нами «разгрузка» Особенной части УК РФ вовсе не исключает необходимости дальнейшей криминализации общественно опасных деяний. Уголовное право в силу своего предназначения не может игнорировать новые формы деструктивной социальной активности. И если купировать их без использования уголовной репрессии невозможно, то при соблюдении всех требований к криминализации деяний включение в УК РФ новых уголовно-правовых запретов будет, безусловно, оправданным.

Таким образом, динамика общественного развития вынуждает законодателя сочетать процессы криминализации и декриминализации деяний. Лишь сбалансированное использование этих уголовно-политических инструментов способно обеспечить эффективную защиту важнейших социальных ценностей, не допуская при этом избыточного ограничения уровня свободы общества.

 

Библиографический список:

1. Бабаев М.М., Пудовочкин Ю.Е. Изменения российского уголовного закона и их уголовно-политическая оценка // Государство и право. – 2012. – № 8. – С. 36-37.
2. Бабаев М.М., Пудовочкин Ю.Е. Российская уголовная политика и уголовный закон: опыт критического анализа: монография. – М.: Юрлитинформ, 2017. – С. 585-586.
3. Волков В. Extra Jus: Год запретительной политики // Ведомости. – 2013, 26 декабря.
4. Пудовочкин Ю.Е. Учение о преступлении: избранные лекции. – М.: Издательство «Юрлитинформ», 2008. – С. 9.
5. Основания уголовно-правового запрета (криминализация и декриминализация) / Под ред. В.Н. Кудрявцева, А.М. Яковлева. – М.: Наука, 1982. – С. 220.
6. Теоретические основы использования психологических знаний в прокурорской деятельности: монография / под ред. О.Д. Ситковской. – М.: Проспект, 2016. – С. 95-108.
7. Социально-психологические аспекты обеспечения законности // Законность: теория и практика: монография / отв. ред. Ю.А. Тихомиров, Н.В. Субанова. – М.: ООО «ЮРИДИЧЕСКАЯ ФИРМА КОНТРАКТ», 2017. – С. 169-185.
8. Ходжаева Е., Четверикова И. Чем полезна декриминализация побоев // Ведомости. – 2017, 14 декабря.

[i] Статьи 1101, 1102, 1161, 1271, 1272, 1281, 1381, 1411, 1421, 1422, 1451, 1511, 1512, 1581, 1591, 1592, 1593, 1594, 1595, 1596, 1701, 1702, 1711, 1712, 1713, 1714, 1721, 1722, 1731, 1732, 1741, 1851, 1852, 1853, 1854, 1855, 1856, 1911, 1931, 1991, 1992, 1993, 1994, 2001, 2002, 2003, 2004, 2005, 2011, 2041, 2042, 2051, 2052, 2053, 2054, 2055, 2056, 2121, 2151, 2152, 2153, 2154, 2171, 2172, 2221, 2231, 2261, 2281, 2282, 2283, 2284, 2291, 2301, 2302, 2341, 2351, 2381, 2401, 2421, 2422, 2431, 2432, 2433, 2581, 2631, 2641, 2671, 2711, 2741, 2801, 2821, 2822, 2823, 2831, 2841, 2851, 2852, 2853, 2854, 2861, 2911, 2912,  2922, 2981, 3141, 3221, 3222, 3223, 3251, 3271, 3272, 3301, 3302, 3541, 361 УК РФ.

[ii] Включение в Особенную часть УК РФ новых статей далеко не во всех случаях равнозначно криминализации деяний. В статьях-новеллах законодатель нередко конструирует специальные уголовно-правовые нормы, посредством которых осуществляется дифференциация уголовной ответственности за ранее криминализованные деяния. Примером могут являться нормы об ответственности за специальные виды мошенничества (ст. 1591 – 1596 УК РФ), норма о мелком взяточничестве (ст. 2912 УК РФ).

[iii] Статьи 129, 130, 152, 159.4, 173, 182, 188, 200, 265, 298 УК РФ.

[iv] Стоит оговорить, что решение об исключении статьи из Особенной части уголовного закона нельзя отождествлять с декриминализацией. Так, например, исключение ст. 265 из УК РФ не привело к декриминализации оставления места дорожно-транспортного происшествия, поскольку соответствующие деяния охватываются общей нормой об ответственности за оставление в опасности. А торговля несовершеннолетними, несмотря на исключение ст. 152 из УК РФ, признается преступным деянием на основании общей нормы от ответственности за торговлю людьми (ст. 1271 УК РФ).

[v] См.: Автоматизированная система обеспечения законодательной деятельности. URL: http://asozd2.duma.gov.ru/

[vi] https://wciom.ru/index.php?id=236&uid=116418.

[vii] По данным уголовной статистики за 2015-2017 гг. целый ряд норм-новелл (в частности, ст. 1101, 1102, 1411,1422, 1522, 1702, 1721, 1722, 1851,1852, 1853, 1854, 1856, 1993, 1994, 2121, 2151, 2154, 2301, 2302, 2433, 2631, 2671, 2711, 2823, 2841, 2861, 3272, 3301, 361 УК РФ) не применялись ни разу либо применялись в единичных случаях.

[viii] См.: Постановление Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 31 октября 2017 г. № 42 «О внесении в Государственную Думу Федерального Собрания Российской Федерации проекта федерального закона "О внесении изменений в Уголовный кодекс Российской Федерации и Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации в связи с введением понятия уголовного проступка"» // СПС «Консультант Плюс».